— На первый взгляд, Ваш путь в балете кажется прямым, как Невский проспект: открытие для себя балета в возрасте трех лет, хореографическое училище в Тбилиси, учеба в Москве, работа в Большом театре… Каково Ваше собственное ощущение этого пути? Были ли неожиданные повороты, взлеты и падения? Хотелось ли Вам отступить?— Отступать не хотелось, хотя ситуации бывали разные. Балет – и вообще театр – со стороны представляется очень красивым и притягательным. И люди, которые не знают этого мира изнутри, даже не догадываются, насколько он сложный, жесткий, а порой и жестокий. Порядочного, доброго и честного человека здесь встретить – большая удача, гораздо чаще приходится иметь дело с подлецами и невеждами. Чем ты талантливей, чем больше у тебя способностей, тем больше препятствий тебе приходится преодолевать, с тем большим злом ты сталкиваешься. В театре яркого таланта не прощают. В этом смысле я с самого начала оказался в обычной театральной атмосфере.
Желание заниматься балетом ко мне действительно пришло в три года, когда мама отвела меня на «Жизель». Я был очень впечатлительным мальчиком, и, когда на сцене летали, когда кто-то вставал из могилы, мне показалось, что я вижу чудо. Мне непременно захотелось попасть в этот удивительный мир.
Кроме того, мне казалось, что танцевать легко. Я же не знал изнанки, не понимал, какая колоссальная работа за этим стоит. Со временем я начал осознавать, как все непросто. Надо каждый день вставать к станку и трудиться до изнеможения. Чтобы всерьез заниматься карьерой, надо было перебираться в Москву. Но в начале 1980?х это было чрезвычайно сложно. Нужно было собрать ворох справок и печатей, чтобы даже самого одаренного ребенка из провинции допустили хотя бы к прослушиванию. Многие восхищаются решением Нуриева остаться на Западе. Поверьте, это сущие пустяки по сравнению с тем, что в конце 50?х годов он сумел уехать из Уфы в Ленинград. Вот это был настоящий подвиг!
Я очень многим обязан маме. Только благодаря ее самоотверженности я получил возможность заниматься тем, чем хотел. Она ничего не понимала в балете. Ей просто очень хотелось сделать своего сына счастливым. Ну а потом все пошло своим чередом – учеба, репетиции, борьба за выживание… К семнадцати годам я имел за плечами такую солидную школу борьбы и так набил кулаки, что уже ничего не боялся. В балете всегда так – если ты не можешь больно дать сдачи, тебя быстро сотрут в порошок. Театр – лучшее подтверждение дарвинистской теории. Ты должен стать хищником, чтобы не оказаться жертвой.
— А почему Вы выбрали именно Москву для будущей учебы?— Я поступал в Москве трижды, и только последняя попытка оказалась успешной. Кстати, в тот год меня приняли в ленинградское училище, но все-таки я рискнул попробовать еще раз и прошел! Между Москвой и Питером мама, не задумываясь, выбрала столицу. Главным образом из-за климата. Я часто простужался, и врач ей сказал: «Если вы хотите, чтобы у вашего сына развился туберкулез, везите его в Ленинград». Я поначалу расстроился, что не остался в Питере. Ленинград мне нравился больше Москвы, там было меньше хамства, там фонтаны, чудесная архитектура… Но, как оказалось, это решение стало судьбоносным. На тот момент в Советском Союзе был только один выдающийся педагог по мужскому классическому танцу – Петр Антонович Пестов, и я попал к нему в класс. Когда я сейчас думаю об этом, то все больше убеждаюсь – ничего не происходит случайно. Я ведь мог поступить в московское училище с первой попытки или со второй, но не оказаться в числе его учеников. А в тот год он целенаправленно набирал класс. Меня зачислили к нему по протекции, так что он меня даже не видел до начала занятий. На просьбу о содействии он сказал звонившему ему человеку: «Оформляйте, отчислить его я всегда успею». Так что полгода я учился условно. Но школу закончил первым учеником.
— Вы однажды сказали, что не учитель выбирает себе ученика, а ученик выбирает учителя. Как Вы выбирали своих учителей?— Вероятно, помимо способностей во мне были сильно развиты интуиция и чутье на профессионализм. Я не раз убеждался по прошествии многих лет, что мой интуитивный выбор оказывался единственно правильным. Я всегда выбирал человека и профессионала! Тут же появлялось огромное количество людей, которые мне говорили, что я дурак, что надо было идти к другому. А я никого не слушал и продолжал верить только своему сердцу. И, в конечном счете, всегда выигрывал. Так было с Пестовым в училище, так было с Семачевым, Улановой, Семеновым и Фадеечевым в Большом театре. Знаете, после страшной травмы, когда мне предстояло с десяток операций, я даже хирурга выбрал себе интуитивно и, как видите, не ошибся.
— Вы не раз говорили, что Вашей второй страстью, ничуть не уступающей любви к балету, является телевидение. Что оно для Вас? Возможность реализовать иные грани собственного таланта, получить хороший пиар, популяризировать балет?— На телевидение я попал совершенно случайно. Шел 2001 год. Меня пригласили в программу «Взгляд». В тот момент из «стариков» там остался один Александр Любимов, он получил приглашение перейти в руководство и прямо в программе устроил кастинг для тележурналистов. Меня позвали в качестве гостя, а я набрался наглости и попросился на место ведущего. В прямом эфире провели голосование, и я выиграл с большим отрывом. После этого Любимов серьезно меня натаскивал, и несколько передач в течение двух или трех месяцев я вел один. Это была культовая программа. Она шла на ОРТ в прайм-тайм, и стать ее ведущим было совсем непросто. Кроме того, ее делала потрясающая ВИДовская команда – Любимов, Разбаш, Кушнерев, редакторы, операторы, сценаристы. У них было чему поучиться. А потом телевизионная группа получила задание заниматься проектом «Последний герой», и «Взгляд» на этом закончился. Однако телевизионный вирус во мне остался.
Сейчас я делаю разные программы. Зимой с Машей Максаковой мы вели детское шоу бальных танцев. На телеканале «Культура» перед началом балетных программ я рассказываю о балете, и часто рейтинг моих выступлений выше рейтинга самой программы.
Я считаю, что телевидение – сегодня главный вид искусства. Оно важнее театра и кино. Первое, что мы делаем, просыпаясь утром, – нажимаем кнопку на пульте. Часто человек на экране нам ближе родственников, и от качества его работы во многом зависит наша жизнь.
На ТВ, как и везде, есть таланты и бездарности. Я очень люблю Парфенова. Мне нравится, как читает новости Мария Ситтель. Она грамотно подает информацию, она правильно говорит… Наконец, она красивая женщина. А есть ведущие, которых я никогда не буду смотреть, например, людей из Comedy Club. Это даже не пошлость, это – дно. Настоящий интеллектуальный андеграунд. Когда телевидение опускается до уровня Галкина или Урганта – это чудовищно. При том, что Галкин как пародист совсем неплох.
Вспомните ведущих советского времени – Кириллова, Демидову, Моргунову или замечательных дядю Вову и тетю Валю, которых любила вся страна. Они обладали высочайшей культурой и переносили ее на экран.
— На центральных телеканалах, к сожалению, не встретишь передач о балете…— Опера и балет изгнаны с телеэкранов. Они не дают высоких рейтингов. Зрители в массе своей такими вещами не интересуются. Чтобы что-то изменить, нужна государственная политика. Необходимо, чтобы власть повернулась лицом к культуре. Император ходил в театр, и весь двор ходил. Сталин ходил в театр, и все чиновники – от мала до велика – оттуда не вылезали. Брежнев перестал бывать в театре, и потихоньку опять все сошло на нет. Ельцин был в театре раза три, так что в 90?е годы мы практически не видели там власть предержащих. Слава Богу, Путин часто приходит.
Сегодня наша профессия стала непрестижной. У артистов маленькие зарплаты, нет никаких льгот и привилегий. При этом она требует колоссальных сил и времени. Последние годы в балетные училища конкурс стремительно падает, так что впереди нас неминуемо ждет кадровый кризис. За моим поколением нет танцовщиков. Я это говорю со всей ответственностью. Поверьте, в балете мало кто разбирается так, как я.
— Майя Плисецкая как-то сказала, что хотела бы танцевать до последних дней жизни. Насколько такая позиция близка Вам?— Выходить на сцену можно лет до девяноста. Есть роли, которые вполне можно играть и в весьма преклонном возрасте. Но я не хочу этого делать. Моя профессия – быть премьером. Это подразумевает определенный внешний вид, определенный возраст моих персонажей (?в основном, это люди двадцатилетние?) и определенный набор физических движений. То, что легко можно танцевать в двадцать, в тридцать уже непросто, в сорок откровенно трудно, а в пятьдесят – невозможно. Когда крашеное обрюзгшее создание выходит на сцену играть восемнадцатилетнего, это смотрится ужасно. Надо вовремя остановиться. Однако должен признать, что сделать это очень сложно. Чем ближе подходишь к неизбежной черте, тем больше малодушия в тебе проявляется. Когда ты стоишь в центре сцены – все остальные вокруг тебя. Чем ближе ты к кулисам, тем меньше тех, кто тебя окружает. Я отлично понимаю, почему артисты боятся уходить.
Но надо иметь в виду и другое. Я поставил себе очень высокую планку исполнения определенных элементов. Танцевать хуже, чем раньше, мне просто стыдно. И постепенно я отказываюсь от некоторых ролей. Чтобы не было соблазна их танцевать, я даже подарил свои костюмы Бахрушинскому музею.
— У Вас есть ученики, которые Вас вдохновляют и дарят надежду на то, что не все так плохо в современном балете?— Только один ученик, но очень одаренный. Он отработал один сезон в Большом, исполнил несколько небольших партий. Надеюсь, что когда-нибудь он займет мое место. Вообще растить ученика – большая ответственность. Иногда мне хочется побыть одному, уехать куда-нибудь. Но я должен каждый день приходить в класс и заниматься с ним по несколько часов. Сейчас самое важное время в его становлении.
Мне повезло в том смысле, что во мне довольно рано разглядели педагогические способности. Азы мастерства заложил, конечно, Пестов. А Семенова буквально насиловала меня учебой на протяжении пяти лет и заставила преподавать. Класс я веду в театре уже седьмой год.
— Я знаю, что Вы всегда много читали…— В детстве меня просто заставляли (?смеется?), а потом втянулся. Сейчас на моем столе несколько книг – под настроение. Дочитываю третий том мемуаров Целиковского, директора Императорских театров. А еще Довлатов, Платонов, Чехов. Я очень люблю перечитывать его пьесы. В них нет времени, если не привязываться к бытовым мелочам. А вот человеческие пороки и страсти выведены блестяще. Кроме того, когда читаешь пьесу самостоятельно, то над тобой не довлеют режиссерский замысел и актерская игра. Ты можешь сам расставить все по местам, создать свои мизансцены, придумать собственную интерпретацию образов.
— У Вас не возникало желание попробовать себя в качестве режиссера?— Один мой друг недавно предложил мне поучиться на режиссерских курсах. Я быстро все схватываю и, думаю, что освоил бы новую профессию сравнительно легко. Кроме того, у меня неплохой культурный багаж, ведь я с трех лет рос на лучших театральных примерах – спектаклях театров Руставели и Грибоедова в Тбилиси, ленинградского БДТ, который часто гастролировал именно в Грузии, прославленных московских театров, которые мы постоянно посещали с мамой. Меня останавливает другое – мне вряд ли удастся избавиться от реплик великих спектаклей выдающихся режиссеров. Сделать иначе и на том же уровне я, наверное, не смогу, а повторяться не хочется.
— Вы родились в Грузии, росли в настоящей грузинской семье. Какое отношение к вину в Вас воспитывали?— Для грузина вино – очень важный продукт. В Грузии все пьют вино, но там почти нет алкоголиков, потому что с ранних лет воспитывается особая культура потребления. Мужчина должен уметь пить и при этом не пьянеть во время долгого застолья. Меня приучали к вину с трехлетнего возраста. За обедом обязательно выпивался стакан вина – это хорошо для крови и для здорового сна.
Так что к вину и вообще к алкоголю у меня нормальное отношение. Я не вижу ничего дурного в том, чтобы выпить. Просто нужно знать меру, а я ее знаю. Мне нравится махито – легкий и освежающий коктейль. Но последнее время предпочитаю водку. Она очень полезна для ног – отлично расширяет сосуды, так что на массаж ходить не нужно. Я считаю, что водка – самый полезный алкогольный продукт. Моя мама пила только водку и прожила долгую и счастливую жизнь.
беседовал Александр Сидоров
фото Геннадия Калашника