 — Балет вполне справедливо относят к элитарному искусству. Он не всегда понятен, обладает очень сложной образной системой, строгими канонами танца. И тем не менее на каждом хорошем спектакле мы видим аншлаг. В чем, на Ваш взгляд, заключается актуальность балета для современного зрителя?
— Прелесть классического балета, как и классического искусства вообще, заключается в той удивительной сказочной атмосфере, которая является его неотъемлемой частью. Балет – это синтетическое искусство, полноправными элементами которого являются музыка, режиссура, драматургия, живопись и собственно танец. Все это создает ощущение праздника. Ведь поход в театр – прекрасная возможность отвлечься от рутинного быта и от многих жизненных проблем. В балете есть что-то совершенно необыкновенное, пусть не всегда понятное разумом, но бесконечно притягательное на эмоциональном уровне. Даже у меня, человека, прожившего в театре жизнь, хороший спектакль до сих пор вызывает восторг. Разве может оставить равнодушным танец, исполненный с высочайшим мастерством? Разве может не тронуть музыка Чайковского или Шостаковича, исполненная потрясающими музыкантами Большого театра или театра им. Станиславского и Немировича-Данченко? А роскошные костюмы и декорации, а работа художников по свету? Все это – элементы праздника, которого нам так не хватает в жизни. Причем это справедливо не только в отношении балета. Знаете, я сегодня был на оперном спектакле и до сих пор нахожусь под большим впечатлением. Хотя не понял и трети текста, а музыку знаю прекрасно и давно люблю. Но меня захватило действо – всего и целиком.
Зритель сегодня стал намного умнее, образованнее и требовательнее. В консерваторию билет не купить, в театрах аншлаги, в музеях не протолкнуться. Публика идет не просто в театр, она идет на конкретные спектакли или на определенных артистов. Это обязывает нас, людей сцены, еще более ответственно относиться к своей работе. Возвращаясь к вашему вопросу, хочу добавить еще кое-что. Определенно, не все балетные постановки до мелочей понятны любому зрителю. Но, на мой взгляд, было бы неправильно, если бы человек, пришедший на спектакль, непременно стремился разобрать его на составные части, разложить по полочкам все технические элементы, объяснить логику света или пересчитать ошибки музыкантов. В этом случае улетучится магия сценического искусства, та самая, ради которой люди и посещают театр. Главная проблема доступности качественного балета для массового зрителя заключается, на мой взгляд, в стоимости билетов. Выбраться на спектакль семьей, скажем, из трех человек – уже проблема. А возраст, образование и социальное положение сегодня уже не играют особой роли. Я вижу в зале много молодежи, даже совсем маленьких детей. Я знаю по своим собственным детям – им многое понятно. Я вижу не только людей в дорогих костюмах, но и немало одетых довольно бедно, зато по-настоящему увлеченных. Поверьте, проблема недоступности искусства лежит сегодня прежде всего в материальной плоскости.
— Ваши дети ходят в театр?
— У меня три сына. Старшему Даниилу уже 12 лет. Поскольку его родители танцуют в Большом, значительную часть времени он проводил в театре. Могу сказать, что он смотрел на сцену более осмысленно, потому что многое видел и знал нашу работу как бы изнутри. Я его спросил однажды, не собирается ли он продолжить «семейный подряд»? Он меня обнял и прошептал тихонько: «Все, что угодно, только не балет!». Может, мы как родители что-то упустили, не знаю. Больше мы к этой теме не возвращались. Сейчас он серьезно и, главное, с удовольствием занимается спортом. Впрочем, он охотно ездит с нами на гастроли, смотрит спектакли, знает всех исполнителей, задает много вопросов по сюжету. Словом, зерна брошены в благодатную почву. Пусть он не станет танцором, но к искусству он уже приобщился. Он относится к числу тех современных зрителей, о которых я говорил выше. Что касается среднего, Александра, то с ним совсем другая история. Ему всего три года, но каждый вечер он включает музыку и танцует, вовлекая в процесс и меня. Делает прыжки, туры, пируэты, иногда довольно рискованные, но в его глазах нет страха. При этом не я, а он говорит мне, что и как делать. Мы вместе часто ходим на балет. Сейчас у него огромный интерес к театру. Но он пока еще очень маленький. Что будет через три-четыре года, трудно сказать. Ну а третьему сыну всего два месяца.
— С недавних пор Вы совмещаете работу танцора труппы Большого театра и художественного руководителя театра им. Станиславского и Немировича-Данченко…
— В начале этого сезона я написал заявление об уходе из Большого по собственному желанию. У меня уже есть творческая пенсия, но все-таки я продолжаю выступать в некоторых спектаклях. Сейчас Большой едет на гастроли в Токио, и я приглашен в качестве почетного гостя – за мной оставили ряд ведущих партий. На самом деле мне постепенно хочется «завязать» с танцем и сосредоточиться на работе худрука. Это совершенно другая профессия, не менее сложная и интересная, требующая много времени и творческих сил. Осенью начался мой первый сезон в новом качестве. Передо мной огромный объем работы, колоссальная ответственность за людей. Это непривычно. Раньше я отвечал прежде всего за себя. Да, за мной стоял театр, но именно я должен был репетировать до кровавых мозолей, оттачивать отдельные элементы, доводить до совершенства технику, чтобы соответствовать высокому званию премьера. А теперь я отвечаю за всех и каждого. Я должен распределить среди них работу, я должен помочь им сделать те спектакли, в которых каждый из них сможет себя проявить наиболее ярко, я должен подобрать роли, которые, если угодно, станут главными в жизни этих артистов. Я должен показать и зрителям, и артистам, на что способен каждый участник труппы. Конечно, я и сам многому учусь. Да, у меня есть соответствующее образование, чтобы руководить. Но, наверное, пока не достаточно жизненного опыта. Приходится учиться на живых примерах, на реальных ситуациях. «Человеческий фактор» в театре чрезвычайно важен. Приходится думать, выбирать, лепить. Я хочу создать команду и должен организовать ее нормальную работу. Я говорю не только об артистах. Речь идет и о музыкантах, и о художниках, и об осветителях.
— Принято считать, что Большой театр и театр им. Станиславского и Немировича-Данченко – два ярких представителя так называемой московской балетной школы. Что, на Ваш взгляд, принципиально отличает ее от других великих балетных школ – петербуржской, парижской, лондонской?
— Сегодня артисты нередко танцуют в разных театрах, в разных труппах, что до известной степени размывает границы между школами. Тем не менее что-то особенное сохраняется. Я бы сказал, что эта особенность заключается, прежде всего, в образе жизни. Если вы приедете в Петербург или Париж, то наверняка заметите, как не похожи люди на улицах на тех, которых вы каждый день встречаете в Москве. Они различаются внешним видом, манерой поведения, разговором, отношением к себе и окружающим. Все это сохраняется и на сцене. Поверьте, в свете рампы ничего не утаишь. Грим ничего не изменит, костюм не превратит вас в другого человека. Суть человеческая непременно прорвется наружу. У представителей московской школы, на мой взгляд, больше естественности и открытости, больше куража и харизмы, больше доступности. А, например, у питерцев все немного напоказ, немного демонстративно, но сдержанно и с легким холодком. Я не говорю, хорошо это или плохо, я говорю о различиях.
— Расскажите о своих интересах и увлечениях вне балета.
— Балет – моя жизнь. Ему посвящена львиная доля времени и сил. На остальное остается не так много. Я с удовольствием читаю, слава Богу, у меня хорошая библиотека с классической литературой. Этот «золотой запас» достался мне по наследству. А еще, когда я купил загородный дом, его прежние хозяева оставили мне свое роскошное книжное собрание. Из недавно прочитанного могу особо выделить «Парфюмера». Великий роман! К сожалению, прежде чем попадешь на такую книгу, перелопатишь много всякого мусора. Но мне в этом смысле немного легче. Моя супруга Мария много читает и, зная, что у меня катастрофически мало времени, рекомендует две-три книги из десятка. У нее прекрасный вкус, я еще ни разу не пожалел, что последовал ее совету.
Охотно занимаюсь спортом. Это – если говорить о персональных пристрастиях. Но для меня сегодня самое главное вне балета – моя семья, трое замечательных детей. Почти все мои увлечения так или иначе связаны с ними. Мне нравится кататься на велосипеде. Каждый вечер мы устраиваем совместные выезды. Вместе играем в теннис и футбол. Если мне нужно эмоционально зарядиться, слушаю музыку. Причем не только классику, но и джаз, рок, эстраду. Обожаю Преснякова, Агутина, Пугачеву. Люблю этническую музыку, в особенности шотландскую волынку. К фольклору у меня особое отношение. Когда слушаю народные мелодии, невольно думаю, как их можно было бы использовать в работе – поменять рисунок танца, добавить новые элементы. Ведь человек затанцевал потому, что ему стало хорошо, а не от грусти и тоски. В какой-то момент он понял, что хочет двигаться. И в этом движении было больше радости, нежели чего-то еще. С классической музыкой все несколько сложнее. Я очень трепетно отношусь к качеству ее исполнения. К тому же слушать ее лучше в одиночестве и с определенным уровнем громкости. В моем положении это удается нечасто. В основном я слушаю музыку в машине – с утра, когда еду в Москву, или вечером по пути домой, благо живу за городом.
После музыки самым большим увлечением для меня является кинематограф. Я отношусь к нему исключительно как зритель, сам не снимаю и не снимаюсь, даже в планах нет ничего подобного. Я получаю удовольствие от грамотной режиссуры, от красивых кадров, от хорошей игры актеров. Иногда что-то заимствую для себя. Я буду смотреть даже посредственное кино, если в нем играют достойные актеры. Мне очень нравится то, что делает на экране Хабенский. Меня радует, что российский кинематограф сегодня возрождается, что снимаются серьезные исторические фильмы.
— Насколько я понимаю, Вы не придерживаетесь никакой специальной диеты.
— В общем-то, так и есть. В моей жизни был период, когда я много танцевал в Большом, испытывал колоссальные нагрузки и потому немного скорректировал питание: отказался от мяса, ел рыбу и нетяжелую пищу, пил только минеральную воду. Но это скорее исключение. Обычно я ем практически все. А вот алкоголя пью чрезвычайно мало. Несколько лет вообще не брал в рот спиртного. Но в разные периоды времени у меня были свои любимые алкогольные напитки. Сначала мне нравился виски. Тогда бытовало такое представление, что виски – самый «безвредный» напиток для артиста балета и вообще для человека, жизнь которого связана с большими физическими нагрузками. Считалось, что он подсушивает мышцы и не разрушает связки. Потом пристрастился к вину. В обед выпивал бокал белого, за ужином – бокал красного, как правило, под мясо. Дошло до того, что на отдыхе в Италии я даже не мог расслабиться без бутылочки хорошего белого вина. Помню, в холодильнике всегда стояло пино гриджио удачного миллезима. В ресторане вино непременно присутствовало на столе. Некоторое время спустя я перестал пить вино. Я тогда особенно много работал, часто летал по всему миру и вдруг однажды выяснил, что в полете лучше всего пить шампанское. Теперь уж не вспомню почему. А в бизнес-классе оно всегда есть, причем высокого качества. Шампанское понравилось чрезвычайно. Мне кажется, что бесконечные веселые пузырьки способны доставлять людям много радости. Но это мое увлечение закончилось в один момент. Я получил тяжелую травму, сломал ногу прямо на сцене во время спектакля, но продолжал танцевать еще целое отделение. Потом проходил сложный реабилитационный курс, и алкоголь не допускался ни в каком виде. На тот момент другого любимого напитка не было, поэтому я надолго перестал пить вообще. Постепенно встал на ноги, набрал форму, опять вошел в репертуар и… у меня появилась новая любовь – хороший коньяк. Иногда по вечерам я с удовольствием выпиваю несколько глотков этого благородного напитка и получаю от этого огромное удовольствие.
— У Вас есть какие-то конкретные предпочтения?
— Пожалуй, нет. Разве что последнее время чаще предпочитаю армянские коньяки. На мой вкус, они более мягкие и ароматные. Из самых любимых – «МАНЭ» и «Царь Пап». Случайно встретил их в супермаркете и не сумел пройти мимо этих коньяков, оформленных на высоком эстетическом уровне и с такими звучными названиями, которым более десяти веков.
Попробовав, убедился – эти коньяки не только отсылают к именам великого импрессиониста и царя-рыцаря, но и являются настоящим произведением коньячного искусства.
Они обладают глубоким и насыщенным янтарным цветом, на вкус очень бархатистые, с чувственно шоколадно-медовым ароматом, в который вплетаются нотки белых цветов и спелого инжира.
Я позвонил на Прошянский коньячный завод с благодарностью и с вопросами. И узнал, что эти коньяки выходят в лимитированном варианте после повторной 3-х месячной выдержки в бочках из-под крепленых вин. Словом, замечательный коньяк, который и согревает, и побуждает к творчеству.
— У Вас наверняка есть домашний бар…
— Напротив, в моем доме нет специально оборудованного уголка для алкогольных напитков, хотя их количество и ассортимент довольно внушительны, поскольку мне часто что-нибудь дарят. Все эти подношения (а среди них встречаются настоящие раритеты!) я складываю в специальной комнате прямо на полу. Если кто-то приезжает в гости, я отвожу его туда и говорю: «Вот то, что есть. Выбирай, что тебе нравится». Я не испытываю пиетета перед названиями великих замков, не вздрагиваю в священном трепете при упоминании имен знаменитых виноделов. К алкоголю у меня скорее эмоциональное отношение. Например, недавно Нина Ананиашвили подарила мне несколько бутылок вина, которое делает ее семья. Когда я его пробую, то думаю не столько о вкусе, сколько о том, с какой любовью оно сделано и какой огромный человеческий труд стоит за каждым глотком.
Беседовал Александр Сидоров
Фото Геннадия Калашника
|